Наш приезд в Кинешму не был запланирован. Аффектированные надеждой обнаружить какие никакие, но всё же рудименты герметического ведения на просторах Междуречья Оки и Волги, ринулись мы из милого нашим сердцам заштатного Юрьевца в благословенную, царственную Кострому. Не думалось и не гадалось нам наткнуться на один из предметов желанного розыска ровно посередь пути, где нас остановили скорее превратности дороги, нежели собственное желание.

Город, знакомый с детства, растворившийся в незабытых снах исчезающим до срока многоголосым вокзалом, сам окликнул странников Родины. И вот, мы уже прослеживаем взором своим путь по мосту через великую реку, прикидывая несбыточные маршруты русских сердец, по ним же скажутся еще тонкие мановения судьбы.

Не стоит искать в истории Кинешмы или ее географическом положении какой бы то ни было явной мистики. Однако сам этот причудливый для русского уха топоним явно подает повод к толкованиям с самых различных точек зрения: исторической лингвистики, народной этимологии, нордической деконструкции и, наконец, герметической кабалы.

Историческая лингвистика, пользуясь методом сравнительного языкознания, конечно же, укажет на то, что перед нами финно-угорский гидроним («ма» - это река или вода в финно-угорских языках, а также их диалектах), впрочем, более точно осмыслить его представляется весьма затруднительным. Жили здесь преимущественно меряне. Поэтому, коль скоро мы захотим понять хоть что-нибудь в местной топонимике, нам с неизбежностью придется предпринять с помощью комплексных методов своего рода деконструкцию мерянского языка.

Но, по большому счету, актуальные, господствующие представления об этногенезе и лингвогенезе не ведут ни к какому извлечению смыслов, единственно нас интересующему. Какая-либо корреляция финно-угорских и индоевропейских языков если и допускается позитивной наукой, то с такими оговорками, что сам этот факт представляет собой насмешку над традиционным логосным пониманием мира.

Дошедший до наших дней фольклор, т. е. традиционные народные сказки и легенды, подобен груде минералов, в которых ценная руда смешана с пустой породой. Этот материал имеет не столько литературную и эстетическую, сколько духовную ценность. По сути, здесь неявно и почти неосознанно повествуется о явлениях трансцендентного порядка, лежавших в основе определенных цивилизационных циклов.

Средневековый (или имеющий средневековое происхождение) фольклор в данном случае представляет наибольший интерес. В одной из наших книг (“Мистерия Грааля. Имперская гибеллинская традиция”, 1937 г.) мы уже имели возможность раскрыть значение таких персонажей, как король Артур, пресвитер Иоанн, Парцифаль, Огьер, “Фридрих”¹ и других фигур в различных традициях и героических эпосах Средневековья.

Здесь мы попытаемся вкратце рассмотреть аналогичный цикл, знакомый широкой народной аудитории Италии задолго до того, как детективы и эротико-кинематографическая литература захватила пальму первенства, хоть и не сравнимый с итальянской классической литературой, с произведениями Данте. Мы хотим обратиться к рассказам о бедном, лишенном наследства или странствующем рыцаре²; сегодня их воспринимают в качестве не слишком захватывающего развлечения, которое впрочем, вполне подходит для детей.

В действительности эти рассказы на более чем законных основаниях можно рассматривать как литературу, в которой образно представлено смутное предназначение, можно сказать, "мистерия" человека Запада эпохи Средневековья. "Странствующий рыцарь" – не просто надуманный персонаж, это символ. Он символизирует средневековую душу в ее попытке познать себя. Понять скрытый смысл фантастических и наивных рассказов этого цикла можно лишь при условии знакомства с другими циклами, с которыми он зачастую взаимосвязан и под чьим влиянием находится. Здесь особенно важно, что фундаментальные темы цикла отсылают нас к древнейшим традициям, миру и духовности, предшествовавшим христианству.

Старообрядчество сохраняет все черты того, что Рене Генон называет “Традицией”. Одно из важнейших определений “традиции” - представление о регрессе, об ухудшении качества времени. Мировоззрения старообрядчества глубоко трагично. Мир и история переживаются катастрофически. Пессимизм старообрядцев проистекает из постоянно сравнения настоящего с прошлым. Для них характерно стремление сохранить благое Прошлое вопреки плохому настоящему.

Радикализм такого подхода превышает консерватизм. Ведь консерватизм придерживается ориентации на вчерашний день - никогда не на позавчерашний. А староверы сохранили верность далеким временам - в одежде, культе, культуре, языке, обычаях.

Консерватизм поддерживает существующий порядок вещей, никогда не выступает против него. Староверы же вместе с Аввакумом восстали против порчи мира, пошли против Системы, на открытое и масштабное духовное восстание. Таким образом, старообрядцы на Руси - консервативные революционеры и настоящие традиционалисты.

Что такое раскол? Это переход от традиционного общества к обществу современному, от сакральности к профанизму, от тотальной духовности и ритуализма, охватывающих все бытие человека, к избирательной религиозности.

Раскол - конец Святой Руси, Третьего Рима. Это не просто внутрирелигиозный спор двух фракций. Защитники “единого” и “целостного” национально-духовного идеала восстали против секуляризации, расщепления этого синтеза: те, кого обвиняют в том, что они раскольники, на самом деле восстали против РАСКОЛА русского бытия.

Часто говорят: староверы отстаивали Святую Русь. Как это понимать? Православное учение о Царстве видит в нем препятствие для пришествия в мир антихриста, сына погибели. Вот слова апостола, на которых основывается православная концепция промыслительного царства:

Всемирный женский ДЕНЬ

В традиционной священной истории русского православного народа не существовало гражданских (внецерковных) праздников в современном понимании¹. Не было выхода из пространства сакральности. Освящёнными были все стороны жизни. Быт, труд, воспитательные образы, веселье – всё имело сакральный характер, всё в целом настраивало на Неземное. И все праздники были либо церковными, либо прикрепленными к храму. Даже сезонные и хозяйственные события и действия были оцерковлены².

Мирское, безбожное, земное празднество появилось как замена и вытеснение праздника сакрального, «святого дня»³. Возник зазор праздности – освобождения от освящённости-повседневности⁴. Самая яркая веха обмирщения духовности – введение в 1699 г. Петром I празднования Нового года. Это событие символизировало всю петровщину – тотальную победу секуляризации в России, всецелое подчинение общества не Церкви, а государственной власти, освобождение самой власти от своего священного значения (быть хранителем православия)⁵. Шокирующие указы о правилах празднования Нового года достаточно известны. Ошеломляет не только то, что напиваться было приказано – ошеломляет то, с какой лёгкостью Пётр не только «верхи» повёл в земную даль от Бога, но и «низы», весь мир, народ. Как писал Ключевский, страна дождалась своего вождя. (Только куда повёл вождь?..)

Начиная с Петра, зазор повседневного безбожия, праздности ширился, но его держало в рамках само существование монархии⁶. Политический меркантилизм Романовых во все периоды очень умело маскировался в церковные одежды, стилистически единя себя с подчинённой Империи Церковью. Потому прагматики Романовы вынуждены были препятствовать явной десакрализации в России, спускать её осторожно, «на тормозах» церковности. Из «светских» праздников романовского периода можно назвать только торжества Семьи, тезоименитства, свадьбы и похороны. Но отмечались эти события именно в храмах. Именно в храмах народ узнавал причину неделания⁷, праздности, веселья. (Как отметил кто-то из публицистов, русский мир имел два полюса – храм и кабак. И то, и другое при Романовых стало рычагами власти.)

Если озеро Светлояр можно считать Китежем легендарным, а Городец на Волге - Китежем историческим, то Юрьевец - Юрьев-Повольской - следовало бы назвать Китежем техногенным. В 1952 г. под волнами Горьковского водохранилища - Волжского моря - скрылась Кривоезерская пустынь, а также несколько деревень и церквей. Ныне то место, где находился монастырь, отмечено возвышающимся над водой крестом.

История пишется логосами. Онтология эйдетична. Бытие осмысленно. Нелепость и абсурд, ничего не стоящая докса возникают лишь при меонизации логосов. Как говорил великий посвященный, герметик высокого уровня поэт Александр Введенский: «Откуда эта разница берется, кто знает, тот дерется». Весь северо-восток Артании принципиально связан с подводной мифологией, тогда как юго-восток - с провально-теллурическими легендами. В Городце оба мотива пересекаются. В Юрьевце - северо-восточном экстремуме Артании - доминирует подводный мотив. И неважно, совершенно неважно, каким путем эйдетические напряжения разрешаются в посюстороннем бытии, существовании, на самом-то деле. Это может быть природный катаклизм, а может - решение ЦК КПСС.

Основанный в 1225 г. великим князем Юрием Всеволодовичем, Юрьев-Повольской впоследствии прославился как центр первого ополчения, предшествовавшего нижегородскому. Город Аввакума, Ермака и Андрея Тарковского (сюжет «Зеркала» развивается именно здесь, хотя съемки проводились в Коломенском) был славен в прежние времена как центр бурлацкой инициации: новичка - с криком «жарь его!» - били по спине мешками, пока он не взлетал как угорелый на Жареный Бугор - одну из заметных высот Юрьевца. Любопытно, что работе с водной стихией предшествовала своего рода обработка символическим огнем.

От автора: Предлагаемый текст стал итогом значительного числа бесед с различными христианскими священнослужителями и богословами. В ходе этих дискуссий удалось выявить стержневой богословский нерв, объединяющий большинство современных христианских конфессий, включая Католицизм, некоторые ветви Православия и Протестантизма. Так называемое учение об обряде – оболочке - по мнению автора на сегодняшний день составляет главную и безусловно догматическую разницу между подлинным православием и другими христианскими вероисповеданиями.

Старый обряд и новый обряд. Восточный обряд и западный обряд. Обряд крещения, венчания, крестного знамения, возжигания свечей и каждения. Современный христианин настолько привык к слову обряд, что уже не мыслит без него и самого христианства. И действительно, многие не могут представить религиозную и церковную жизнь без этого привычного и почти что родного понятия. Термином «обряд» пестрят статьи старообрядцев и новоообрядцев, католиков и униатов, англикан и лютеран, индуистов и идолопоклонников. Не гнушаются обрядовой терминологией и светские СМИ. Лексические конструкции «обряд бракосочетания», «обряд посвящения в студенты», «обряд инаугурации президента» прочно вошли в язык современного журналиста.

Между тем, еще каких-то сто лет назад термин «обряд» совершенно не употреблялся в среде древлеправославных христиан, не знала его ни древнерусская, ни византийская, ни древнехристианская церкви. Понятие «обряд» отсутствует в учении апостолов, отцов церкви и вселенских соборов. Однако, сегодня многие не знают, что этот термин не только не православный, но и еретический, глубоко чуждый подлинному христианству.

В сочинениях святых отцов можно найти немало вполне определенных объяснений онтологической сути христианского таинства и священнодействия. Они основываются на неразделимом единстве материального и духовного, в гармоничном согласии внутренних и внешних черт богопочитания, в единстве и неизменности формы духовного общения человека с Богом.

Из богатой сокровищницы символов, которые используются для выражения мистических чувств различных мировых религий, мы остановимся на символе зеркала, так как этот символ более чем остальные подходит для выражения сущности мистицизма. Зеркало является непосредственным символом духовного созерцания и, конечно же, знания, поскольку оно изображает союз субъекта и объекта.

Одновременно этот пример послужит для демонстрации того, как различные значения символа, относящиеся к разным уровням реальности, что иногда выглядит противоречиво, являются внутренне согласованными и гармонично содержатся в пределах полного значения образа, который сам по себе является чисто духовным.

Разнообразие значений принадлежит самой сущности символа; и это является его преимуществом перед рациональным определением. Поскольку последнее организовывает понятие относительно его рациональных связей, в то же время фиксируя его на данном уровне - символ, не теряя ни на йоту своей точности или ясности, остается "открытым свыше". Он прежде всего - "ключ" к непостижимым реальностям. Для "непостижимых реальностей" мы можем с одинаковым успехом сказать "непостижимые истины", и мы подчеркиваем этот момент, поскольку для него долгое время существовал обычай объяснять символизм в чисто психологических терминах. Не то, чтобы психологическая интерпретация была неправильна в каждом случае. Что является абсолютно ложным, так это мнение, что происхождение символа найдено в так называемом "коллективном бессознательном", другими словами в нижнем хаотическом слое человеческой души.

Валентин Павлович Провоторов – мыслитель-мистик. По образованию историк, по профессии – психолог, педагог, по призванию – поэт и художник. В 1960-70-е годы он входил вместе с Евгением Головиным, Юрием Мамлеевым, Гейдаром Джемалем и другими в знаменитый мистический «кружок на Южинском». Помимо прочего, занимается исследованием метафизических проблем города и, в частности, Москвы. Наша встреча состоялась воскресным вечером тридцатого апреля, накануне небезызвестной Вальпургиевой ночи. Отложив другие дела, Провоторов посчитал, что именно сейчас наиболее плодотворно обсуждать тонкие мистические материи. Но разговор коснулся слишком много тем, чтобы считать его завершенным.

"Год одиночества": Итак, что такое «метафизика Москвы»?

Валентин Провоторов: Я всегда занимался проблемой пересечения нашего обыденного пространства с иными мирами. Но в последние годы особенно обратил внимание на то, что наложение пространств имеет не только абстрактный и общефилософский характер, но и чисто географический. Вполне можно говорить о некоей мистической топографии любого куска земли. Тем более большого города. Город возникает не потому, что кто-то когда-то здесь поселился. Всегда возникают особые внутренние причины, почему он возник в этом, а не в другом месте. Почему город застраивается таким, а не другим образом. Москва, в этом смысле, не исключение. Хорошо, например, известно, что Москва место защищенное. Город, который очень редко подвергается стихийным бедствиям. Ураганы, смерчи, как правило, Москву обходят. Она как бы прикрыта щитом или, точнее, шлемом. И геофизически, и метеорологически, и мистически. В каких-то местах этот шлем опирается на землю, связан с ней.

В древний Городец-Радилов, нарицаемый также Малым Китежем, или по-нынешнему просто Городец, мы добирались, к сожалению, не по воде. Из Касимова, промахнув на автобусе по совершенно не зависящим от нашей воли обстоятельствам столь ценный для нас Муром, а заодно и баташовскую Выксу, попали мы прямиком в Нижний, откуда, ненадолго угостившись у друзей, отправились в дальнейший путь по железной дороге в Заволжье, располагающееся вопреки всякой логике не по левую, а по правую сторону от Волги, что состоит с названием станции в прямом противоречии, впрочем, легко объяснимом, если содержать в уме то обстоятельство, согласно которому обитатели этих мест рассматривали упомянутое поселение как находящееся «за рекой» по отношению к Городцу.

Речное сообщение этим летом было по большей части прекращено, во всяком случае, регулярные пассажирские перевозки, и Бог весть, сподобимся ли мы когда еще увидеть здесь любимые нами «ракеты», «восходы» и «метеоры», не так уж давно в бесчетном количестве прорезáвшие волжские просторы. Дорога из Заволжья в Городец дарит путешественнику неописуемые по великолепию своему виды.

Дамба Горьковской ГЭС, перегородившая и без того величественное течение Волги, вызвала к бытию пейзажи, опережающие своей невероятностью даже самые дерзновенные мечты романтиков, искателей отблесков русских древностей в сегодняшнем дне. Волга растекается здесь широко, подобно морю. Один берег от другого еле виден. Небеса отражаются в речном лоне с такой ясностью, или ревут ему встречь с таким рвением в непогоду, что вспоминается библейское «бездна бездну призывает». А между штилем и штормом плывут по морю волжскому облака, заставляя вспоминать то, чего не было.

Известны предания, согласно которым в определенное время - иногда это ночь на Ивана-Купалу, иногда какой-либо другой день - в Светлояром озере можно видеть отражение невидимого града Китежа. Но если Китеж на Светлояре - это Большой Китеж, то Городец, как уже было сказано, в древности называли Малым Китежем или просто Китежем.

Не так давно в Москве прошёл Освященный Собор Русской Православной старообрядческой Церкви (РПСЦ), на котором, в числе прочих вопросов, разбирались т. н. «открытые письма» некоторых членов Церкви, по тем или иным причинам несогласных с теми или иными действиями предстоятеля Церкви Митрополита Корнилия. Большинство из писем «критиков» Митрополита широко разошлись по сети Интернет, вызвав нездоровый ажиотаж в российских СМИ накануне Собора. Это создало абсолютно неблагоприятный фон, нанесло урон имиджу РПСЦ в глазах общественности, и, что не удивительно, в конечном итоге было использовано врагами как самой Церкви, так и российского православия в целом. В свою очередь это ударило и по президенту, поддерживающему устремления православного большинства, и по российской государственности в целом.

«За кадром» остались письма, в которых осуществлялась попытка остудить горячие головы, а также призывавшие к умиротворению сторон и невынесению внутренних недопониманий во вне, на суд светских обывателей. Одним из таких «примеряющих» писем стало попавшее к нам в редакцию письмо Александра Никонова, потомственного старообрядца нижегородца, который в данное время служит регентом Успенского старообрядческого храма Волгограда.

В конце сентября сего года ему попала в руки фотография, где изображён Митрополит Корнилий с Патриархом Алексием Вторым. Эта фотография во многом и стала причиной недовольства и упрёков в адрес старообрядческого митрополита. «Первой моей реакцией была мысль: «Надо же, как повезло никонианскому патриарху, к святому человеку приложился, может, Господь ума ему прибавит». – пишет в своём письме Александр Никонов. «Потом в общении с людьми (родственниками, друзьями, знакомыми) узнал, что Митрополита Корнилия обвиняют в общении с еретиками и вообще в ереси».