Самым полным и интересным (на сегодняшний день)
исследованием русского национал-большевизма
является книга Михаила Агурского. Агурский был
диссидентом, в 70-е эмигрировал из СССР в Израиль,
но вместе с тем, его отношение к советскому
национал-большевизму остается в высшей степени
объективным, а в некоторых случаях в оценках
сквозит глубокая симпатия. На наш взгляд, труд
Агурского - самое серьезное произведение,
посвященное советскому периоду русской истории
помогающее понять его глубинный духовный смысл.
1. Национальное
признание большевизма
Агурский определяет сущность русского
национал-большевизма так: "... С самого начала
большевистской революции большевизм и само
новое советское государство получили признание
со стороны различных групп эмиграции и в самой
России как отвечающие истинным русским
национальным и даже религиозным интересам.
Численность этих групп была относительно
невелика, и не всегда эти группы были влиятельны,
но их голос был слышен, и с их точкой зрения были
знакомы широкие круги как вне партии, так и
внутри нее. Национальное признание большевизма
было весьма разнообразным.
Его считали русским национальным явлением и
левые и правые, гуманитарии и инженеры,
гражданские лица и военные, духовенство и
сектанты, поэты, писатели, художники. Наибольшим
успехом ознаменовалось т.н. сменовеховство,
возникшее относительно поздно в кругах правой
русской эмиграции. Именно в его рамках был
впервые сформулирован и национал-большевизм,
хотя к нему по праву могут быть отнесены почти
все ранние формы национального признания
большевизма, включая скифство.
Центральной фигурой эмигрантского
национал-большевизма в начале 20-х гг. оказался
Устрялов, а внутрироссийского - Лежнев.
Если бы все это осталось в рамках
небольшевистских кругов, это имело бы очень
ограниченный интерес. Но этого не случилось..."
2. "Смена вех"
Впервые тезисы русского национал-большевизма
появились в среде крайних кадетов, в той или иной
степени связанных с Николаем Устряловым. Однако
самому Устрялову на возможность радикального
перехода от "белого" национализма к
"красному" указал другой кадет Ю.Ключников.
Поняв в какой-то момент неизбежность поражения
белых и исходя из своей во многом народнической
философии истории, - утверждающей, что историю
творит именно "народный дух", выражающийся
подчас парадоксально и использующий в
определенные моменты самые неожиданные
идеологии и социально-политические инструменты,
- эти кадеты-националисты пришли к радикальному
пересмотру своих антибольшевистских позиций и
выдвинули тезис о том, что самыми
последовательными
националистами-государственниками на данный
момент в России являются большевики. Конечно, эта
идея оформилась в столь радикальных терминах не
сразу, но ее основные черты ясно проступают уже в
первых национал-большевистских текстах,
объединенных в сборнике "Смена вех",
опубликованном в Праге в начале 1921 года. Авторами
сборника были Ю.Ключников, Ю.Потехин, С.Чахотин,
А.Бобрищев-Пушкин, бывший прокурор Святого
Синода С.Лукьянов и др. Но ведущую
интеллектуальную роль в этом движении,
получившем устойчивое название
"сменовеховство", играл именно Устрялов.
"Сменовеховство" было с восторгом принято
самими большевиками, особенно Лениным, Троцким и
Сталиным, так как они увидели в нем возможность
некоей промежуточной идеологии, способной
привлечь на сторону новой власти "спецов" и
значительные пласты гражданского населения, еще
не готовые принять коммунизм в чистом виде.
Именно через идеологию "сменовеховства"
произошло практическое соединение
большевистской власти с широкими социальными
слоями. Но сила идей такова, что практически
никогда не получается использовать их в чисто
прагматических целях, так как идеи всегда имеют и
обратное воздействие. Параллельно тому, как
большевики использовали "сменовеховство" в
своих целях, само "сменовеховство" активно
влияло на эволюцию большевистской идеологии.
Агурский показывает, что наиболее чистые
марксистские ортодоксы, и особенно Зиновьев,
прекрасно отдавали себе в этом отчет и с самого
начала боролись против национал-большевизма не
смотря на те практические выгоды, которое оно
давало большевикам в самый сложный для них
период.
Пареллельно "сменовеховству" развивалось
иное, довольно близкое к нему течение -
евразийство, или по крайней мере его левое крыло.
И "сменовеховцы" и "левые евразийцы"
кончили тем, что полностью встали на сторону
большевиком и подавляющее большинство их
вернулось в Советскую Россию и интегрировалось в
социалистическое общество. Всех авторов,
проделавших такую эволюцию - Ключникова,
Бобрищева-Пушкина, Кирдецова, Лукьянова, Львова и
т.д. Агурский причисляет к "левым
национал-большевикам", которых он отличает от
"правых национал-большевиков", чьим
бесспорным лидером и высшим духовным
авторитетом был Устрялов, остававшийся за
пределом России в Харбине до середины 30-х и до
конца сохранявший определенную дистанцию от
советской системы несмотря на всю свою симпатию
к ней. В исследовании Агурского явно проступает
идея о том, что он представляет собой не просто
сложное и внутренне многоплановое, но
принципиально двойственное явление. Хотя нигде
Агурский не говорит об этом прямо, его
национал-большевизм в его трактовке разделяется
на две составляющие, которые соответствуют двум
его идеологическим аспектам. В принципе, речь
идет о двойственности идеологии Консервативной
Революции как таковой, а именно ее выражением и
был исторический русский национал-большевизм.
Показательно, что в национал-большевистском
контексте, как напоминает Агурский, термин
"революционный консерватизм" (впервые
употребленный славянофилом Самариным и взятый
на вооружение немецкими национальными
идеологами) принял на вооружение именно Исай
Лежнев, столп советского "левого
национал-большевизма".
3. Левый
национал-большевизм
У любой революции есть "консервативная"
подоплека, которая выражается в
противопоставлении актуальному положению вещей
- Системе - архаической парадигмы, давно забытой и
утраченной в обычном, нереволюционном и
нерадикальном консерватизме. Внешне эта
тенденция часто бывает настолько
"нигилистична" и "разрушительна", что
увидеть ее "консервативное",
"архаическое" начало крайне трудно. Именно
этот аспект и следует назвать "левым
национал-большевизмом".
Агурский показывает, что такой "левый
национал-большевизм" исторически восходит в
русскому эсхатологическому сектантству,
старообрядчеству, народному апокалиптизму. Его
более современными носителями становятся
вначале некоторые "славянофилы", - самые
крайние представители которых (в отличие от
умеренных консерваторов) ненавидели лютой
ненавистью весь романовский "петербургский
период", который они считали отступлением от
истинно национального подлинно православного
строя, - а потом и "народники" - Герцен, Огарев
и т.д. вплоть до Бакунина, Ткачева и Нечаева, а
также левых эсэров. В этом направлении
доминирует "мистический нигилизм", идея
того, что "спасения" (читай социального
блага, построения справедливого общества и т.д.) в
настоящих условиях нельзя достичь традиционным,
конвенциональным, установленным путем,
безвозвратно потерявшим свою легитимность и
действенность. Остается лишь парадоксальный
путь "святости через грех" или "созидания
через уничтожение, ниспровержение".
Левый национал-большевизм начинается с
самосожжений староверов, с радикальных течений
беспоповцев, таких как "нетовцы" (или
"Спасово согласие"), а также с вышедших из
этой среды "духовным христиан", известных
как хлысты. В этой среде было распространены
представления, о том, что "антихрист" уже
пришел в мир и что русская государственность и
официальная церковь целиком подпали под его
влияние. Против такой десакрализированной
государственности и ставшей безблагодатной
церкви сектанты выдвигали идею "невидимого
града" и "общины избранных", которые,
следуя страшными путями, стяжают себе избавление
через протест, разрушение, особый путь
"святотатственной (по крайней мере с обычной
точки зрения) святости".
Террористов-народников и, в частности, Нечаева
следует понимать исходя именно из этого
"религиозного нигилизма", свойственного
русской национальной стихии, как некая
неформальная, параллельная идеология, редко
отчетливо выраженная, но все же потенциально
присутствующая в широких народных массах.
Отголоском этой же идеи, но уже в иной, сугубо
интеллигентской среде, является, по Агурскому,
российский мистический реннессанс, т.н. "новое
религиозное сознание", связанный с Владимром
Соловьевым и всем течением русского символизма,
на который он в высшей степени повлиял. Соловьев
подошел к той же самой мистико-нигилистической
реальности с другой стороны - через западный
мистицизм, гегельянство, интерес к гностическим
и каббалистическим доктринам. У Соловьева также
ясно различим механизм, благодаря которому
гностическая идея, родственная анабаптистам,
катарам, альбигойцам и т.д., воплощается с
модернистической теории "прогресса".
Агурский называет концепцию Соловьева
"оптимистической эсхатологией", согласно
которой, социальное и техническое развитие
общества протекает в направлении возврата к
"золотому веку". Агурский пишет: "Чтобы
примирить факт неоспоримого прогресса конца XIX
века, который казался убедительным аргументом в
пользу оптимистической эсхатологии, с не менее
неоспоримым фактом падения христианства как в
народе, так и в интеллигенции, носительнице этого
прогресса, Соловьев приходит к парадоксальному
выводу о том, что ныне Дух Божий покоится не на
верующих, а на неверющих." В принципе,
практически то же утверждали наиболее
радикальные старообрядцы "нетовцы", вообще
отрицавшие саму возможность спасения через
какие бы то ни было внешние ритуалы и считавшие,
что отныне исключительная возможность этого
спасения может быть дарована только по
сверхразумной и непостижимой воле Христа
совершенно независимо от заслуг верующего - в
пределе даже независимо от наличия или
отсутствия самой веры. Конечно, "новое
религиозное сознание" отнюдь не сводимо к
"левому национал-большевизму", но оно
послужило его важной теоретической
предпосылкой, развитой лишь наиболее
радикальными мыслителями, либо примкнувшими к
большевикам, либо вышедшими из их среды.
"Левый национал-большевизм" относится к
наиболее экстремистским вариантам этой
идеологии, с которыми связано теоретическое
оправдание самых страшных и кровавых аспектов
революции. Более всего он характерен для левых
эсеров и особенно для той их части, которая вошла
в историю под именем "скифство". В некотором
смысле, сам термин "скифство" можно
рассматривать как синоним левого
национал-большевизма.
4. "Скифство"
Под названием "Скифы" в конце 1917 - начале 1918
годов вышло два сборника, в которых нашла свое
первое отражение идеология "левого
национал-большевизма". Смысл этой идеологии
сводился к рассмотрению Октябрьской революции
как мистического, мессианского,
эсхатологического и глубоко национального
явления. Главным идеологом "скифства"
выступили левый эсэср Иванов-Разумник, член
президуима ВЦИК С.Мстиславский и поэт и писатель
Андрей Белый (Бугаев). Вокруг них группировались
также знаменитые поэты и писатели, ставшие
классиками советской литературы: Александр Блок,
Сергей Есенин, Николай Клюев, Алексей Ремизов,
Евгений Замятин, Ольга Форш, Алексей Чапыгин,
Константин Эрберг, Евгений Лундберг и т.д.
Для скифства была характерна "апология
варварства" (против цивилизации Запада),
обращение к архаической стихии нации, воспевание
разрушительной спонтанности, созидающей
"новый мир". Некоторые авторы были отмечены
христианской идеей (в ее старообрядческом - как
Клюев - или просто неортодоксальном,
нонконформистском виде - как Блок и Есенин).
Характерно следующее высказывание Блока того
периода, прямо предвосхищающее тезисы Шпенглера:
"... цивилизованные люди изнемогли и потеряли
культурные ценности. В такие времена
бессознательными хранителями культуры
оказываются более свежие варварские массы."
Программой "скифства" можно признать поэму
Блока "12", в которой большевизм и революция
откровенно связываются с Христом.
К "левому национал-большевизму" можно
отнести и некоторые чисто религиозные явления -
такие как "обновленчество" и проект
"Живой Церкви", которые активно
продвигались сторонниками "христианского
социализма" и которые видели в революции
осуществление истинных христианских идеалов.
Языческую версию этого же эсхатологического
комплекса развивал Валерий Брюсов, связывавший
Революцию не с христианским, но с
магико-пантеистическим обновлением, с возвратом
к теургии древних дохристианских культов.
Среди деятелей молодого советского режима
особенно выделялся Исай Лежнев, который был
основным идеологом национал-большевизма в
России и главным проводником
"сменовеховских" тенденций эмигрантских
национал-большевиков. Лежнев исходил из
принципов абсолютности "народного духа",
который для него был высшим мерилом и главной
осью истории. Если народ приходит к революции,
значит это соответствует его внутренним
потребностям, хотя для исполнения своей воли он
может использовать любые идеологические,
концептуальные и социально-политические
инструменты. Для Лежнева революционное
разрушение и потрясения оправдывались именно
национальной необходимостью и, следовательно,
несли в себе высший провиденциальный смысл,
скрытый за внешним варварством. Эту же идею емко
выразил другой национал-большевик, профессор
Н.Гредескул, один из основателей партии кадетов,
который самостоятельно пришел к
"сменовеховству" независимо от Устрялова.
Он писал: "Либо Советская Россия есть какой-то
выродок, и тогда вина за это падает на русский
народ, и нет ему в этом оправдания, ибо целый
народ не должен добровольно отдаваться шайке
разбойников, либо Советская Россия есть зародыш -
зародыш нового человечества, попытка трудящихся
осуществить свои вековечные чаяния." Лежнев
нисколько не сомневался, что "Советская Россия
есть зародыш нового человечества".
Другим проявлением "левого
национал-большевизма" можно назвать
литературу т.н."попутчиков" - Б.Пильняк,
К.Федин, А.Толстой, Л.Леонов, Вс.Иванов, В.Лидин и
т.д. В их творчестве легко можно найти все
характерные для этого явления мотивы. Вот
например выдержка из романа Бориса Пильняка. -
"Сейчас же после революции Россия бытом,
нравом, городами - пошла в XVII век. В России не было
радости, а теперь она есть... Революции, бунту
народному, не нужно было - чужое. Бунт народный - к
власти пришли и свою правду творят - подлинно
русские подлинно русскую." Попутчики
прославляли национальную стихию бунта, видя в
большевизме - "новую пугачевщину", исконно
русское, во многом архаическое явление.
В некотором смысле, к "левым
национал-большевикам" можно отнести и Максима
Горького, который пытался создать особую
народническую религию, определенные аспекты
которой почти тождественны идеям радикальных
немецких националистов.
Горький писал: "Народушко бессмертный, его же
духу верую, его силу исповедую; он есть начало
жизни единое и несомненное: он отец всех богов
бывших и будущих". Нечто подобное можно было
встретить и у теоретиков немецкой
Консервативной Революции и даже у нацистов.
Горького сближает с ними и увлечение Ницше...
5. Правый
национал-большевизм
Вторая принципиальная сторона
национал-большевизма может названа
"правой", "консервативной". "Правый
национал-большевизм" исходит из такой логики. -
Жизнь нации, государства, народа представляет
собой некий органический процесс, всегда
сохраняющий нетронутым свой центр. Во всех
динамических преобразованиях - в том числе
кризисах, революциях, мятежах - проступает
диалектика "народного духа", которая
приводит к провиденциальным целям, независимо от
желаний и воли самих непосредственных
участников событий. Нация остается равной самой
себе - как живой организм - на разных стадиях
своего существования, и даже ее болезнь подчас
есть синдром обновления, путь к укреплению. Бытие
народа глубже и абсолютнее его
социально-политической истории.
Следовательно, все изменения в рамках нации
суть явления консервативные, независимо от того
в какие внешние формы они воплощаются. Эта
концепция "правого национал-большевизма"
была последовательно и полноценно
сформулированна Николаем Устряловым. Для
Устрялова большевизм и революция были лишь
этапами истории русской нации, причем
диалектически направленными на преодоление того
кризисного состояния, которое только и сделало
революцию возможным. Иными словами, Устрялов и
другие "правые национал-большевики" видели
"консервативный" элемент не в самой теории
революции, не в самой сущности
"нигилистического гностицизма" (как
"левые"), а лишь в постоянстве национального
контекста, подчиняющего себе весь
социально-политический инструментарий - вплоть
до революции.
Такой устряловский национал-большевизм был
созвучен некоторым "белым" идеологам,
левому крылу кадетов, определенной части
монархистов (Шульгин - самый яркий представитель
этого направления), и особенно евразийцам,
которые пришли в анализе революции практически к
тем же выводам, что и правые национал-большевики.
"Правый национал-большевизм" отличается
от "левого" (с которым у него все же есть
множество общих черт) тем, что он не считает
"революцию", "варварство",
"разрушение" самодостаточной ценностью.
Стихия религиозного отрицания - столь
существенная для "левого
национал-большевизма" и для его корневого
гностического импульса - чужда "правым
национал-большевикам", которые видели в
революции лишь временное преходящее зло, тут же
преодолеваемое позитивом нового национального
утверждения. Показательно, что "правые
национал-большевики" чаще всего в момент самой
революции и в гражданской войне занимали сторону
"белых", оставивая "старый порядок",
пока это еще было возможно, но как только
"белое дело" окончательно проиграло, они
стали приветствовать и поддерживать у новой
власти все то, что также было созвучно порядку,
хотя бы и новому. "Левые
национал-большевики" со своей стороны
приветствовали в большевистской власти не то,
что она была "порядком", но как раз то, что
она была сущностно "новым порядком". Для
них было важна не преемственность и постоянство
какой-то непреходящей, всегда равной самой себе
реальности, но "рывок", "мистерия
обновления", радикальное преображение мира,
"трансцендирование", выход за пределы.
Поэтому-то "левый национал-большевик"
Есенин писал: "В РКП я никогда не состоял,
потому что чувствую себя гораздо левее." Сам
Устрялов никогда не скрывал, что видит в
"национал-большевизме средство для
преодоления большевизма". Иными словами, он
рассматривал революцию и большевиков с чисто
прагматической точки зрения - как силу, которая
единственная на данном этапе могла обеспечить
России наиболее эффективную национальную
централизованную власть. Устрялов полагал, что
"большевизм" под воздействием русской
национальной стихии и под давлением
геополитического и исторического масштаба
государства превратится в "фашистский
цезаризм", т.е. в тоталитарный строй,
ориентированный на отстаивание русских
национальных интересов как в политической, так и
в экономической сфере.
"Правый национал-большевизм" пренебрегал
наиболее радикальными аспектами
коммунистической идеологии, считал, что
оптимальным для России был бы возврат к рынку и к
крестьянскому строю. Но в целом, отношение к
экономике было чисто прагматическим (как у
нацистов): какой экономический уклад выгоден для
нации, такой и надо принять. Устрялов считал
мелкобуржуазный режим самым эффективным, и
поэтому так восторженно приветствовал НЭП,
который идеологически и обосновал и, возможно,
приблизил, так как с мнением Устрялова считались
многие партийные вожди, в том числе и сам Ленин.
Многие коммунистические критики этого
направления - Зиновьев, Каменев, позже Бухарин -
особенно подчеркивали "нэповскую"
ориентацию устряловской идеологии, и строили
именно на этом свои нападки на
национал-большевизм, обходя молчанием более
деликатный и тонкий чисто национальный момент.
Если к "левому национал-большевизму"
притягивались наиболее нонконформистские
элементы из небольшевистских сред, - террористы,
неонародники, левые эсэры, крайние сектанты и
т.д., - то к "правым национал-большевикам"
тяготели, напротив, многие гиперконформистские
типы - спецы, кадровые военные (Брусилов,
Альтфатер, Поливанов и т.д.), и - как ни странно! -
реакционные круги духовенства и даже
черносотенцы. Всех их объединяли симпатии к
"сильной руке", "централизму",
авторитарному режиму, явно устанавливающемуся в
процессе укрепления власти большевиков. В
простом народе, как подчеркивает Агурский, даже
бытовала формула: "Ты за кого - за большевиков
или за коммунистов?" "Большевики"
ассоциировались с представителями радикальной
великорусской державности, с выразителями
народной стихии, тогда как "коммунистами"
считались, напротив, догматики
интернационализма и "западники". К крайне
правому флангу национал-большевизма примыкали
многие евразийцы, сохранявшие в основном по
религиозным и этическим соображениям дистанцию
от полного и безоговорочного принятия
большевизма.
6. Резонанс в партии
Национал-большевистские тенденции (как правые,
так и левые) были продуктом интеллектуальной
деятельности некоммунистических теоретиков. Но
они имели громадный резонанс в ВКП. Более того,
как убедительно доказывает Агурский, именно
отношение к национал-большевизму и является тем
ключом, который помогает понять "эзопов"
язык внутрипартийных полемик всего
ранне-советского периода, предшествовавшего
окончательному укреплению единоличной власти в
партии Сталина. Если опираться на формальные
аспекты партийных дискуссий тех лет, то мы
попадем в недешифруемый хаос парадоксов и явных
противоречий. Только выделение
национал-большевизма в качестве основного
интерпретационного критерия позволит выстроить
всю картину идейной борьбы этого периода.
"Левый национал-большевизм" больше всего
импонировал Льву Троцкому, и Агурский
справедливо замечает, что пора уже поставить
вопрос: "А так ли Троцкий лев?" Именно
Троцкий в своей книге "Литература и
Революция" весьма позитивно отзывается о
"попутчиках" и представителях
"скифства", чья патетика вполне резонирует с
революционным духом самого Троцкого. В некотором
смысле, даже теория "перманетной революции"
и идея ее "экспорта на Запад" не так уж
противоречат мсессианским тенденциям
сторонников "национального варварства".
Кроме того, чисто прагматически
национал-большевизм позволяет Троцкому
укреплять свою власть в партии и в армии,
опираясь на национальный дух и прибегая к прямым
апелляциям к патриотическим чувствам
великороссов. Его последовательным противником
уже на этом этапе выступает Зиновьев, который,
однако, не примелет только великорусский
национал-большевизм, но, будучи главой
Коминтерна, с прагматической симпатией
относится к национал-большевизму немецкому и
даже к левому нацизму. Кроме того, сам Ленин
крайне позитивно воспринял сменовеховство, хотя
трудно сказать наверняка, чего в этом отношении
было больше - прагматического макиавеллистского
расчета или действительного сочувствия к
"мистическому нигилизму".
"Правый национал-большевизм" в свою
очередь сопряжен с фигурой Иосифа Сталина,
который, как совершенно справедливо показывает
Агурский, всегда был гораздо ближе к
прагматическому консерватору Устрялову, чем к
"скифству" и другим революционным
радикалам. И хотя Сталин во внутрипартийной
борьбе с Троцким вначале делал ставку на
Зиновьева и Бухарина, постепенно и тот и другой
будут побеждены им именно при опоре на
консервативный, правый национал-большевистский
сектор в самой партии, взращенный Сталиным через
"ленинский призыв" новых национальных
кадров, сохранивших связь с народной стихией и
чувство государственности. Сталин в полной мере
воспользовался плодами троцкистско-ленинского
курса на приятие "сменовеховства", но сумел
при этом уничтожить своих противников их же
оружием. Складывается впечатление, что сквозь
все этапы сталинской карьеры проходит эта
невысказнная, но постоянно обдумываемая
концепция - концепция "правого
национал-большевизма". Устрялов был как бы
выразителем тайных мыслей Сталина, его
харбинским духовником... Сталин без Устрялова
просто не понятен.
И не случайно, разгром зиновьевской
"оппозиции" воспринимался соврмеенниками
как полное торжество идей Устрялова.
Проявление сталинских симпатий к правой версии
национал-большевизма Агурский видит и в особо
теплом отношении Сталина к Булгакову и особенно
еговосхищение откровенно
национал-большевистской булгаковской пьесой
"Дни Турбиных", которую он лично посетил 15
раз. В конце пьесы белый офицер Мышлаевский
доказывает, что нужно переходить к большевикам:
"Мышлаевский: Я за большевиков, но
только против коммунистов... По крайней мере буду
знать, что я буду служить в русской армии. Народ
не с нами. Народ против нас.
Студзинский: ... Была у нас Россия - великая
держава!
Мышлаевский: И будет! И будет!"
В этом пассаже квинтэссенция правой
национал-большевисктой мысли.
Агурский подчеркивает также, что именно Сталин
приветствовал "сергианскую" линию в
Православии, пошедшую с советским режимом на
компромисс, а не обновленческий "христианский
социализм", сближающийся более с "левым
национал-большевизмом". Любопытно определение
обновленчества, бытовавшего в ту эпоху -
"церковный троцкизм". Иными словами, в
вопросе сотрудничества Церкви с большевиками
также было две возможности - "революционная
церковь" обновленцев, пытающаяся охватить и
исмыслить, "христианизировать"
"мистический нигилизм", и стратегический
компромисс официального Православия, нотки
которого можно разглядеть еще до митрополита
(позже Патриарха) Сергия в позиции патр. Тихона
после его освобождения из тюрьмы.
7. Еврейский фактор
Проблему евреев в контексте большевизма
Агурский рассматривает в совершенно неожиданном
ключе. С его точки зрения, массовое участие
евреев в революции объясняется не столько их
враждебностью к православной России, местью за
"черту оседлости" или беспочвенностью и
западничеством, сколько особым эсхатологическим
мессианским настроем, характерным для
сектантской разновидности иудаизма (хасидского
или саббатаистского типа), которая была
чрезвычайно распространена среди
восточно-европейских евреев. Именно сходство
апокалиптического фанатизма, общность
религиозного типа с представителями русского
сектантства и гностицизма интеллигенции,
предопределили роль евреев в большевистском
движении. Кроме того, Агурский подчеркивает, что
многие евреи-большевики ощущали себя страстными
великорусскими националистами, для которых
Октябрьская революция уничтожила последние
преграды для полного слиния с русским народом.
Большинство из них были либо крещенными и
ассимилированными, либо отличались
специфическими мистическими наклонностями и
принадлежали к эзотерическим каббалистическим
группам.
Конечно, это касалось далеко не всех. Зиновьев,
Каменев и вообще почти вся "петербергская
группа" были аутентичными
евреями-западниками, воспринявшими коммунизм
лишь в его рационально-социальном, догматическом
аспекте. Иными словами, великодержавный
национал-большевизм одних евреев (Лежнев,
Тан-Богораз, Кердецев, Пильняк и даже ранний
Троцкий, кстати, активно интересовавшийся
масонством и бывший членом "Великого
Востока") резко контрастировал с русофобией
других. Но и среди русских большевиков это
зеркально отражалось в противостоянии новых
русских лидеров сталинского призыва (Молотов,
Ворошилов, Киров и т.д.) и русофобствующих
этнических великоросов типа Бухарина.
8.
Национал-большевизм против национал-коммунизма
Агурский вскрывает важную терминологическую
разницу между этим двумя терминами.
"Национал-большевизмом" следует называть
именно великорусский, евразийский вариант,
стоящий за объединение всех бывших земель
Российской Империи в единое централизованное
социалистическое государство - СССР. Среди
большевистских лидеров это однозначно
соотносилось с фигурой Иосифа Сталина.
"Национал-коммунизмом" в свою очередь было
принято обозначать, напротив, сепаратистские
тенденции национальных окраин России,
стремившихся использовать Октябрьскую
революцию для достижения национальной
независимости. Особенно сильными
национал-коммунистическими тенденциями
отличались татарские (Султан-Галиев), грузинские
и украинские коммунисты (Скрыпник). Они считали
(справедливо), что в большевиках слишком сильны
великодержавные империалистические настроения,
что национал-большевизм в устряловской
формулировке чреват новым "диктатом
Москвы". Показательно, что самыми активными
борцами против сепаратистского
национал-коммунизма были представители тех же
самых наций, но исповедующих, напротив, советский
принцип "единонеделимчества" и,
соответственно, национал-большевизм. Так Сталин
и Орджоникидзе не на жизнь, а на смерть боролись с
грузинским сепаратизмом и т.д. Лишь на Украине в
партии промосковскую линию проводили в основном
этнические великоросы, а еще больше,
ассимилированные евреи.
Этот момент очень важен, так как в нем
кристально ясно прослеживается фундаментальное
различие между простой адаптацией
коммунистических идей к конкретному
национальному контексту (национал-коммунизм) и
особой универсалистской линией, сопряженной
исключительно с русским эсхатологизмом,
мессианским и всечеловеческим, открытым для всех
евразийских народов и интеграционным.
Национал-большевизм, таким образом, открывается
как реальность сверхэтническая, имперская,
универсальная. Это принципиальный момент.
9. Параллельная
идеология
К национал-большевизму Агурский причисляет и
многих других авторов - Мариэтту Шагинян,
Максимилиана Волошина, Осипа Мандельштамма,
Андрея Платонова, футуриста Родченко, самого
Маяковского, О.Хвольсона, М.Пришвина, А.Ахматову,
М.Цветаеву, Н. Тихонова, Н.Никитина, Я.Лившица,
К.Чуковского и т.д. Если внимательно приглядеться
к советской литературе, - вплоть до Шолохова, не
упоминаемого, впрочем, Агурским, - то почти вся
она откроется как разновидность
национал-большевистской мысли, поскольку
чистого "социалистического реализма" в
культуре отыскать практически невозможно, за
исключением, разве что, совсем уже
"условных" произведений, причисленных к
культуре по чисто конъюктурным соображениям.
Особенно следует подчеркнуть личность Мариэтты
Шагинян, ставшей классиком советской литературы.
В ее творчестве и интеллектуальной эволюции
сходятся воедино несколько существенных
моментов национал-большевизма в целом.
Во-первых, она была ассимилированной
русифицированной армянкой, что прекрасно
вписывается в разобранный Агурским феномен
социалистической великодержавности, носителями
которой чаще всего выступали ассимилированные
инородцы - грузины, евреи, армяне и т.д. Если в
западных областях (Украина) особенно активными
централистами и проводниками промосоковских
тенденций в партии выступали евреи, то на Кавказе
- в Азербайджане и Грузии - активную роль играли
именно армяне. Поэтому национал-большевистский
выбор Шагинян весьма показателен.
Во-вторых, до революции Шагинян была активной
участницей религиозно-философского кружка
Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус, где она
познакомилась с гностическим мировоззрением,
которым чрезвычайно заинтересовалась. Она
начинает свое духовное становление как типичная
представительница "нового религиозного
сознания". Шагинян одной из первых приняла
Октябрьскую революцию, оценив ее мистически. В
революции она видела "корни какого-то нового
славянофильско-большевистского сознания".
После революции она продвинулась по пути
гностицизма еще дальше - подобно
гностикам-каинитам она начала рассматривать
негативных персонажей "Ветхого Завета" -
Хама, Каина, Исава и т.д. - как носителей
подлинного духа и предтеч Христа, врага "злого
демиурга"-узурпатора. Ее интеллектуалный
гностицизм был прямым аналогом сектантского
простонародного гностицизма Клюева или Есенина.
В-третьих, Шагинян была - как и Андрей Платонов и
академик Вернадский - поклонницей учения Николая
Федорова о "воскрешении мертвых", что
является одной из классических тем оперативного
оккультизма(1). Этот же теургический
компонент федоровского учения вдохновлял многих
евразийцев, особенно "левых" - Карсавин,
Савицкий, издатели парижского журнала
"Евразия" (муж Цветаевой, Эфрон и т.д.). Более
того, гетеродоксальная с православной точки
зрения, но национальная и антизападная доктрина
Федорова была тем идеологическим фокусом, через
который "правые" консервативные мистики
переходили к приятию коммунизма. В-четвертых,
писательница в своих художественных
произведениях пыталась создать "новую
пролетарскую мифологию", многие моменты
которой являются типичными образцами
конспирологического сознания, свойственного
традиционному мистико-оккультистскому способу
мышления.
В целом судьба Мариэтты Шагинян - это архетип
национал-большевистской эволюции, и в этом
смысле ее фигура является парадигматической для
всего советского национал-большевизма.
Из анализа Аругского складывается настолько
впечатляющая картина советского общества в его
глубинных мифологических пластах, что создается
ощущение, будто мы находимся в параллельном мире,
где вся внешняя скучно-догматическая,
пслоско-утилитарная, жестокая в своей
будничности картина официальной советской
истории разрешается в глубинной, насыщенной,
полной метафизических интуиций и магических
происшествий реальности. И эта "вторая
реальность" советизма - от его первоистоков
вплоть до последних дней - придает всему смысл,
наполненность, герменевтическую заостренность.
Эта реальность животворная, парадоксальная,
страстная и глубокая, в отличие от сухих
статистических данных, цензурированных
исторических сводок или визгливой диссидентской
критики, также нудно как и советские историки,
перечисляющей факты, только не
триумфально-оптимистические, но
трагично-жестокие.
Михаил Агурский не просто историк с
оригинальной схемой. Он человек судьбоносный для
России. И символичность его пути проступает в том
факте, что умер он не в Иерусалиме и не в Америке,
а в Москве, Третьем Риме(2), куда приехал
на "Конгресс Соотечественников". Более того,
не менее символична и дата смерти - 21 августа 1991
года. Последний день Великой Советской Империи,
последнее мгновение, когда на огромной
евразийской территории национал-большевизм еще
оставался правящей идеологией.
Сноски:
(1) По этому поводу см.
исследование А.Дугина "Le complot ideologique du cosmisme
russe" в "Politica Hermetica" N 6, Paris, 1992.
(2) Полный английский
вариант его книги так и называется - "The Third
Rome"
Альманах "Милый Ангел"
Журнал "Элементы":
