Традиционализм | ''Бронзовый Век'' | Олег Фомин | ''И они никогда не сойдутся…'' | 24.03.2007

Книги Рене Генона можно условно поделить на две категории. В первую входят собственно наиболее свободные от какой бы то ни было «социальной полемичности» труды - они посвящены чистой метафизике и чистой онтологии, фундаментальным символам священной науки, различным аспектам традиционных наук и т. п. Большая часть отечественных гуманитариев знает именно такого Генона (точно так же, как знает она по преимуществу Поппера - автора «Логики», но не Поппера - автора «Открытого общества и его врагов»), благонамеренно принимая одного из наиболее непримиримых оппонентов метаязыка Модерна всего лишь за экстравагантного религиоведа с привкусом пассеистичного романтизма.

Вторую категорию составляют, если так можно выразиться, «актуальные рассмотрения». Хотя сам Генон и старался всячески дистанцироваться (как от сугубо современного метода) от какого-либо «критицизма», всё же необходимость последнего вытекала из самой заданности объекта рассмотрения.

Книга «Восток и Запад», на наш взгляд, относится именно ко второй категории. Более того, именно она положила начало указанному направлению геноновской мысли (если не считать двух специальных работ - «Теософия, история одной лжерелигии» и «Спиритическое заблуждение»). После были гораздо более обстоятельные «Кризис современного мира», «Царство количества и знаки времени», но в них содержалось лишь дальнейшее разворачивание, уточнение того, что уже присутствовало в «Востоке и Западе».

Генон только кажется понятным автором. Если бы он и в правду был понятным, то вряд ли у него возникла бы нужда столь чрезмерно подробно разбирать в традиционалистском контексте такие понятия, как цивилизация, прогресс, морализм, материализм, эволюция, сентиментальность, рационализм, интуитивизм, прагматизм. Как ошибались относительно геноновских предикатов и дефиниций в первой половине XX века, так и ныне ошибаются. В том числе и переводчики.

Ключниковские издания книг «каирского отшельника» вроде бы и стали получше (уж за 10 лет в конце-то концов можно было разобраться в традиционалистском понятийном аппарате и его узусе!), обложечки ничего тоже выглядят, приятно на полку рядком поставить. Но стоит дойти до собственных мыслеизлияний переводчиков и издателя, как хватаешься за голову от пошлой оккультной (сентиментальной к тому же!) мешанины (перевод рецензируемой книги принадлежит Т. Б. Любимовой). Приятное исключение составляют разве что скупые заметки одной из переводчиц - Ники Тирос (псевдоним известной персоны круга журналов «Москва» и «Наш современник»).

Генон начинает свою книгу с известных строк Редьярда Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и они никогда не сойдутся». Стало быть, мы видим, что в основании книги лежит оппозиция. При этом Генон контрарно противополагает не цивилизацию и традицию, что с точки зрения поверхностного традиционализма выглядело бы уместно, а более тонко, избегая идеологических клише, говорит о множественности цивилизаций, как бы апеллируя к Шпенглеру, Данилевскому и Тойнби. Хотя у Шпенглера, как мы помним, цивилизация - финальная (дегенеративная, «сумеречная») форма культуры. При этом, вероятно, всё же Генон относился к названным «цивилизационистам» не более мягко, чем к какому-нибудь Юнгу.

Эпицентром современного Запада Генон (задолго до реальной доминации Острова) мыслит англосаксонский мир, указывая на его сугубый прагматизм, столь характерную интенцию Модерна. С плохо скрываемой брезгливостью говорит он о либеральном протестантизме и присущем ему прозелитистском духе. Миссионерство и дух пропаганды в целом, по Генону, является фенотипической чертой западной цивилизации. При этом люди Запада совершенно не понимают, что вся их миссионерская деятельность держится лишь на штыках европейских армий. Современный западный церковный антиэзотеризм противоречит самому духу Востока, несет ему лишь разложение и разврат. Генон, предвосхищая Ги Дебора, говорит о «спектакле, который... предлагает Запад», и отмечает, что если уж колонизация Востока неизбежна, то было бы гораздо лучше, чтобы ее следствием была по крайней мере не ассимиляция, но ассоциация.

Генон обрушивается с уничтожающей критикой на современную науку. Новоевропейская, посткартезианская парадигма, основанная на терпимости и плюрализме, согласно Генону, породила скептицизм, пробабилизм, агностицизм. Доксичность науки своим следствием имела чистый релятивизм современного сциентизма с его номинализмом и эмпиризмом.

В то же время Генон настаивает на различении научного духа вообще и сциентизма, постулирующего накопление знаний вместо впитывания. Современный человек при всём при том вынужден балансировать между рационализмом науки и сентиментализмом повседневной жизни (интуитивизм Бергсона, столь нелюбимого Геноном, здесь предстает частным случаем). Морализм и сциентизм - две стороны одной медали. Однако Генон особо отмечает, что отвергать рационализм - не значит отвергать разум, и отвергать сентиментализм - не значит отвергать чувства. Просто и разум, и чувство должны занимать подобающее им место, не покушаясь на более высокую сферу - сферу интеллекта. (Напомним, что для Генона важна эта дифференциация: рацио - интеллект.)

Уже в этой ранней работе звучат эсхатологические ноты, сближающие ее с книгами Фулканелли. Подобно последнему, Генон предсказал появление атомной бомбы за 25 лет сказал до бомбардировки Хиросимы: «Не надо большого воображения, чтобы представить себе Запад, заканчивающийся разрушением самого себя либо в результате гигантской войны, лишь слабую идею которой дает предыдущая война, либо из-за непредвиденного действия какого-то продукта, который при неловком обращении окажется способным заставить взлететь на воздух уже не завод или город, а весь континент» (с. 107-108). И в связи с этим, опять-таки подобно Фулканелли, он говорит о необходимости некоего «ковчега», в котором катаклизм переживет традиционалистская элита: «Элита в течение периода потрясений и переворотов будет поистине символическим “ковчегом”, плавающим на водах потопа, и впоследствии она сможет послужить точкой опоры, через воздействие которой Запад, вероятно, совершенно утративший свое самостоятельное существование, получит, тем не менее, от других выживших цивилизаций принципы нового развития, на этот раз нормального и правильного» (с. 195-196).

Тем не менее, говоря о необходимости возникновения традиционалистской элиты, Генон проводит различие между традицией и традиционализмом - тенденцией к традиции (впоследствии эта мысль, уже гораздо более актуальная, будет развита им в «Царстве количества и знаках времени»). Традиционалистская элита не может быть обществом в привычном смысле слова. И, собственно, традиционные организации никогда «обществами» не были (ср. Фулканелли о розенкрейцерах: «они никогда не существовали как “рыцари желудка”»). Нужна организация совершенно иного типа: «Не только форма “общества” была бы бесполезна в данном случае, но она крайне опасна из-за отклонений, которые не замедлили на бы возникнуть: каким бы тщательным ни был отбор, очень трудно помешать, особенно вначале и в столь плохо подготовленной среде, чале чтобы туда не попали какие-нибудь единицы, непонимания со стороны которых было бы достаточно, чтобы скомпрометировать всё; можно предвидеть, что такие группы подвергаются сильному риску соблазниться перспективой непосредственного социального действия, может быть, даже политического в самом узком смысле этого слова, что было бы самым досадным из всего возможного и самым противоположным предполагаемой цели» (с. 184).

Правым и левым уклонистам от центральной линии евразийства не мешало бы повесить эти слова у себя дома в рамочке на видном месте.