АРКТОГЕЯ
ф и л о с о ф с к и й   п о р т а л
24 июня, суббота
Поиск 

Главная | Новый Университет | Аналитический портал "Евразия" | Фотогаллерея | Библиотека | Персоналии | Глоссарий
Декларации
Манифест АРКТОГЕИ >>

Мармеладъный (аудиоверсия) >>

Я летаю! (Николай Коперник mp3) >>

Книги Дугина

· Обществоведение для граждан новой России (2007) (new!) >>
· Конспирология (2005) >>
· Философия Войны (2004) >>
· Философия Политики (2004) >>
· Философия Традиционализма (2002) >>
· Эволюция парадигмальных оснований науки (2002) >>
· Русская Вещь (2001) >>
· Абсолютная Родина(1998) >>
· Тамплиеры Пролетариата(1997) >>
· Консервативная Революция (1994) >>
· Метафизика Благой Вести(1994) >>
· Гиперборейская Теория(1990) >>
· Мистерии Евразии(1989) >>
· Пути Абсолюта (1989) >>

Диссертационные исследования
Периодика
Альманах "Милый Ангел"

 номер 1
 номер 2
 номер 3
 номер 4


Журнал "Элементы":

 № 1 (Консервативная Революция)
 № 2 (Югославия и новый мировой порядок)
 № 3 (Элита)
 № 4 (Загадка социализма)
 № 5 (Демократия)
 № 6 (Эротизм)
 № 7 (Терроризм)
 № 8 (Национал-большевизм)
 № 9 (Постмодерн)


Газета Вторжение

Газета Евразийское Обозрение
Наше Audio
Цикл программ Finis Mundi
(в mp3 - low quality)
Рене Генон

Юлиус Эвола
 Густав Майринк
 Жан Бьес
 Мирча Элиаде
 Барон Унгерн
 Герман Вирт
 Фридрих Ницше
 Арх. Киприан (Керн)
 Жан Парвулеско
 Жан Рэй
 Петр Савицкий
 Ги Дебор
 Граф Лотреамон
 Николай Клюев
 Карл Хаусхофер

Песни Ганса Зиверса

Песни Евгения Головина
Серии/циклы
Сны ГИПЕРИОНА >>


А.Дугин АЦЕФАЛ >>



А.Дугин Rolling Stone >>


FAQ >>




А.Штернберг Барбело-гнозис(стихи) >>
Ю.Мамлеев Песни нездешних тварей(стихи) >>
Наши координаты
РФ, 125375, Москва, Тверская ул., дом 7, подъезд 4, офис 605,
телефон:
+7 495 926 68 11

Здесь можно всегда приобрести все книги, журналы, газеты, CD, DVD, VHS А.Дугина, "Евразийского Движения", "Арктогеи", ЕСМ и т.д.

Заказ книг и дисков.
По почте: 117216, а/я 9, Мелентьеву С.В.

E-mail:
Директор:
Александр Дугин
Контент:
Наталья Макеева,
Дизайнер:
Варя Степанова

Наша рассылка . Введите Ваш e-mail, чтобы получать регулярную информацию о новинках и мероприятиях:

Ссылки

Счетчики

..
А.Г.Дугин | Русская Вещь | Филолог Аввакум | 1998 Напечатать текущую страницу
Оглавление "Русская Вещь"
А.Г.Дугин

Газета "День литературы", 1998
"Русская Вещь", Арктогея, 2001

ФИЛОЛОГ АВВАКУМ

Евразийцы об основоположнике современной русской литературы
Hет сомнения, что самыми проницательными русскими мыслителями нашего столетия были евразийцы. Им не удалось создать законченную мировоззренческую модель. Среди них не было философов блистательных и уникальных. Но глобальные подходы, к которым они приблизились, пути исторического, геополитического, мировоззренческого и социологического анализа, которые они наметили, спустя полстолетия оказались самыми актуальными, плодотворными, жизненными и перспективными. На старте начавшегося тысячелетия великое и не понятое, неосмысленное пока наследие евразийской мысли открывается в новом свете.

Практически все интуиции евразийцев (за редким исключением) обладают колоссальным значением. Среди прочего важна их филологическая, литературоведческая позиция. Особенно нас интересует типичный для евразийцев культ протопопа Аввакума, которого они рассматривали как основоположника современной русской литературы. Вслед за ними это мнение настолько утвердилось, что стало хрестоматийным.

С чисто филологической точки зрения, староверы были сторонниками московского извода церковнославянского языка, и поэтому в период никоновской справы они вошли в конфликт со сторонниками киевского, малороссийского извода. Языковая проблема была внешним выражением столкновения двух богословских традиций — восточнорусской, московской, предельно консервативной, и западнорусской, во многом затронутой униатским, среднеевропейским, а то и откровенно католическим духом. Так в сфере филологии отразились фундаментальные метафизические противоречия, а исправление книг и грамматические переделки текстов иллюстрировали колоссальные изменения в богословской и геополитической ориентации Руси. Староверы, остро, страстно, болезненно и катастрофически воспринявшие лингвистические и обрядовые новины прагматика Никона, фактически продолжили холистскую традицию подлинно сакрального общества, где язык, богословие, обряд, государство, социум и геополитика неразрывно связаны между собой.

Так как евразийцы были безусловными апологетами москвоцентризма, то филологическая подоплека реформ Никона трактовалась ими в старообрядческом ключе. Вслед за славянофилами евразийцы рассматривали романовский, и особенно послепетровский период российской истории, как западничество и аномалию. Отсюда повышенный мировоззренческий и филологический интерес к старообрядческой литературе. Но это лишь один аспект проблемы. В данный момент нас больше интересует не позитивная оценка евразийцами московской церковной филологии, но определение «Жития протопопа Аввакума» как первого памятника современной русской литературы. Это совершенно иная плоскость.

Подтверждение тезиса «литература как зло»

В предыдущей главе мы выяснили историко-онтологическое (и даже эсхатологическое) значение появления литературы как таковой. Момент ее рождения совпадает с переходом границы от сакрального общества к обществу профаническому, светскому, десакрализированному. Литература возникает как синдром онтологической катастрофы, как эсхатологическое знамение. Вопрос об ответственности самой литературы за негативную, подрывную ориентацию, которую она собой знаменует, мы оставили открытым. Тезис «литература как зло» более корректно следовало бы сформулировать «литература как выражение (или отражение) зла». Такое уточнение существенно поможет нам в рассмотрении вопроса о месте и роли «Пустозерского сборника» в филологической и онтологической истории Руси.

Применив принцип появления литературы как синдрома зла (в отношении холистского, сакрального общества, общества традиционного, которое только и следует брать в качестве нормативной парадигмы) к истории русской словесности, мы однозначно приходим ко второй половине XVII века. Раскол в русской истории есть та точка, которая разделяет две совершенно различные реальности — сакральную Русь (Святую Русь) и десакрализованную, светскую Россию. Национальная онтология раздваивается. Святая Русь становится Китежем, национальной мечтой, преданием, «параллельной Родиной», уходит в бега и гари, в секты, в глубину народа, в оппозицию, в глубинку. Светская Россия движется в направлении современного мира, модернизируется и вестернизируется, рвет связи с корнями и традициями, с обычаями и ритуалами, с вероисповедническим и бытовым наследием сакрального периода. Следовательно, именно в эпоху раскола — с чисто логической точки зрения — и должна была зародиться современная русская литература.

Как только мы делаем такой априорный, основанный на дедукции вывод, мы тут же наталкиваемся на утверждение евразийцев (в целом принятое позднее и конвенциональным литературоведением) о роли протопопа Аввакума как первого современного русского писателя. Все сходится. Историческое явление обнаруживается именно там, где оно должно было бы находиться в соответствии с нашей концептуальной реконструкцией парадигмы русской истории.

Вторжение «нового»

В «Житии Аввакума» поражает вторжение в конвенциональный церковный язык некоего нового компонента. Это реальная русская речь, почти разговорная, естественная интонация, обнаженный язык, филологическая печать того обнаженного «бытия-в-риске», о котором учил Мартин Хайдеггер. В типичный жанр обычных «житий» творение протопопа Аввакума никак не укладывается. Еще и потому, что автор при жизни составляет свое житие, предвосхищая колоссальную онтологическую значимость личной биографии, сознавая ее особое уникальное значение.

Формально «Житие» иногда все же сближается с каноническими парадигмами русской житийной литературы. Местами узнаются классические топосы исторических хроник или эпистолярные штампы и обороты речи. Но все это лишь элементы совершенно новой конструкции, в которой осью является специфика воспаленной точности описания, сверхпристальной, сверхвнимательной и революционно доскональной передачи нюансов событий и переживаний отдельной личности. Именно это составляет то, что структуралистское литературоведение называет термином «повествование» (le recit) в отличие от «языка» (la langue) или «речи» (la parole, le discours).

Сверхоточность в описании событий или переживаний с усугубленной экзистенциальной окраской и является характерной чертой собственно литературы. Самое существенное ее отличие от канонических моделей текстовых произведений в сакральном обществе состоит в том, что современное литературное повествование обнаруживает некий новый, никогда не существовавший ранее момент — спонтанного столкновения с некодифицируемым фактом, с катастрофической реальностью, не умещающейся в интерпретационные модели сакральных смысловых структур. Возникает нечто, что в полном смысле «не укладывается в голове». Черная молния обнаженного бытия, трагически вырвавшегося из циклического ритма объяснений.

«Житие Аввакума» впервые в русской словесности обнажает этот новый пласт. «Таже с Неръчи-реки назад возвратилися к Русе. Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. [Обратите внимание на литературную точность описаний: фактическую «две клячки» и сенсуальную «убивающеся о лед». — А.Д.] Страна варваръская, иноземцы немирные; отстать от лошедей не смеем, а за лошадьми итти не поспеем, голодные и томные люди. [Взгляд на себя со стороны, будто кто-то другой видит всю картину. Развитие этого «топоса» дает гигантский объем дескриптива, составляющего одну из главных черт собственно «литературы» — А.Д.] В ыную пору протопопица, бедная, брела, брела, да и повалилась, и встать не сможет. А иной томной же тут же взвалился: оба карамкаются, а встать не смогут. [«Карамкаются, а встать не смогут» — представьте себе такое выражение в эпизодических сценах «Жития» древних русских святых или в официальных хроникальных документах. Это невозможно. Совершенно очевидно, что здесь речь идет о радикально новой реальности. — А.Д.] Опосле на меня, бедная, пеняет: «Долго ль-де, протопоп, сего мучения будет?» И я ей сказал: «Марковна, до самыя до смерти». Она же против тово: «Добро, Петрович, и мы еще побредем впред». [Внешне это иллюстрация традиционного для христианства восприятия земной жизни как искупительного, спасительного страдания, особенно тяжелого у избранных Христом к делу великого служения. Но за драматической, идеально христианской волей протопопа и конечным смирением его жены проглядывают совершенно особые, новые ноты. Православная истина утверждается здесь в особой чувственной манере, в некоем бытийном коме, вырванном из Старой Руси, Святой Руси — где Вера, Царство, семья, природа, люди, мир, пребывали в взаимопроникновенном и нерасторжимом сакральном синтезе, —но вброшенном в обескровленную, начинающую стремительно распадаться реальность. Это хрестоматийно православный диалог мужа и жены, но перед лицом особого зрителя, отчужденного, решительного, внезапно выпившего из реальности кровь национальной световой жизни. Перед лицом антихриста. В обращении «Петрович», в интимно-семейной эсхатологической окраске этого эпизода заложена формула народного понимания святости в послераскольный период. Стремление схватить этот элемент, высветить, зафиксировать его двигал теми русскими литераторами, которые интуитивно желали пробиться к сакральному, используя филологические инструменты, мечтая через литературу преодолеть литературу. С другой стороны, декомпозиция свято-национального бытия под леденящим дыханием антихриста впервые ставила проблему спасения как индивидуального дела. И в данном пассаже из «Жития» мы также видим отправную черту староверческой этики — жесткую индивидуальную позицию, радикальную личную сотериологическую решимость в условиях острого конфликта с окружающей реальностью. Святость всегда достигалась с великими трудами. Но есть фундаментальное различие: индивидуальные усилия по стяжанию спасения на фоне в целом благоприятствующей реальности, масштабно солидарной (хотя бы в теории) с вектором личной аскезы — это одно дело. Другое дело, когда и без того невероятно сложный путь проходит в среде, не просто инертной, но агрессивно отвергающей саму направленность личных усилий верующего. И самое драматичное, что такой враждебной средой на глазах становится свое собственное, только вчера бывшее святым отечество; не миры иноверцев и инородцев, а родная, пронизанная лучами Третьего Рима Русь! Начиная с этого диалога Православие окончательно и универсально становится Традицией в изгнании, гонимой Верой повсюду, и даже на самой Руси. Фундаментальный факт этого изгнания и мучительный поиск нового субъекта спасения и дает всей сцене невероятной силы экзистенциальный колорит. В принципе, если бы этот короткий фрагмент был до конца осознан, адекватно прочитан, многие великие произведения русской литературы (консервативно-революционного характера) были бы излишни. Курочка у нас была черненькая, по два яичка на всякдень приносила. Бог так строил робяти на пищу. По грехом, в то время везучи на нарте, удавили. Ни курочка, ништо чюдо была, по два яичка на день давала.»

В такие и аналогичные моменты «Жития Аввакума» перед нами встает шершавый лик мира, в котором все внезапно разладилось. Идеалы «Домостроя» и не заслуживающая описаний индивидуальная борьба человека против того, что отвлекает его от соответствия сакральным нормам — все это остается за кадром. Всплывает голая человеческая и историческая природа. Появляется во всем ее необработанном виде ошалелая онтология катастрофы.

Не просто личная драма индивидуума, борющегося с обстоятельствами. Такая реальность известна во все времена и во всех обществах, в сакральных также. Но эти перипетии проходят там в канве позитивных парадигм, и любое экзистенциальное напряжение разрешается во всеобъясняющем мифе, где индивидуум абсорбируется архетипом. Поэтому, к примеру, в легендах и повествованиях Средневековья, часто говорится о том, что близкие родственники, выросшие вместе, не узнают друг друга через небольшой срок разлуки в новых ситуациях. На эксплуатации этой темы построено множество сюжетов. Речь идет о том, что ситуации в сакральном обществе значат гораздо больше, нежели индивидуальности. Архетип поглощает конкретную личность. На этом основана также устойчивая в сакральных сюжетах идея подмены. Индивидуальность стерта перед ролевой, функциональной стороной человека или предмета. Доля неосмысленного, не учрежденного гносеологическими моделями, индивидуально-материального веса существа или вещи бесконечно мала. Поэтому само страдание дегуманизировано, ритуализировано. Человек страдает, так как он недостаточно тождественен архетипу, а следовательно, это вполне нормально и должно восприниматься как нечто закономерное. Даже с юмором. В «Житии» страдание совершенно иного рода. Оно неигровое, нефункциональное. Марковна, ребятишки, курочка, купание в холодной воде, пытки, мучения принадлежат уже совершенно иному миру, где их индивидуальный объем существенно, качественно выше. Поэтому и страдание столь пронзительно. Столь остро и вызываемое им соучастие. А это классическое качество литературы как таковой.

Когда мы читаем о страданиях святых и подвижников, мы восхищаемся ими, рассматривая это как высокий образец, как архетип, как модель. Мы не сопереживаем им, мы видим в их пути подтверждение фундаментальной нормы, которая в очередной раз утверждается вопреки вполне естественным помехам. Когда мы читаем историческую хронику о нашествии на Русь инородцев, об их зверствах, мы напитываемся яростью и желаем утвердить снова и снова наше я, нашу верность корням и павшим за Отечество.

Историческое повествование о голоде, море, язвах, вызывают у нас механические помыслы о том, «какие обширные бывают катастрофы», и «какое значение они могли иметь для жизни народа». Когда мы читаем места из «Жития Аввакума» о Марковне и детишках, нас пробивает совершенно иное, пронзительное, слепое, неархетипическое, но глубоко задевающее чувство. Будто фрагмент реальности, тяжелой, необработанной, сырой, невыносимо гнетущей своим наличием, вырван из поля плоских схем и брошен нам в лицо.

Отчетливо начинаем мы понимать, что что-то не так. По большому счету, по-крупному, радикально не так. Не в судьбе протопопа, не в несправедливостях и самодурстве властей, не в развертывании исторических цепей. Что-то не так вообще. Что-то не так с миром. Эпизод с падением Марковны и курочкой вываливается из логики мировой истории, рушит, крушит модели мира. Открывает незаделываемые, фатальные трещины. Мы соприкасаемся с донным, глубинным злом, с фонтаном экзистенциальной эсхатологической нефти.

Последний человек — первый человек

В «Житии Аввакума» впервые в русском тексте внезапно и без предупреждения появляется человек. Этот человек — сам протопоп Аввакум. Он же и первый русский писатель.

Этот человек дышит и страдает, чувствует и переживает, борется и мучается, ждет и жаждет, надеется и негодует. До Аввакума русский человек был сакрализирован, принадлежал сфере абсорбирующего архетипа. Он был надежно защищен от экзистенциальных бездн щитом священного быта. Ангелы, святые и начальства надежно охраняли его от неосмыслимого дыхания факта. Аввакум лишен этого. Он рожден к трагическому, расколотому новому бытию, в котором отсутствуют древние анагогические спирали смыслов. Перед ним зловеще, грандиозно и невместимо встает зарево Ничто.

Не в силах справиться с открывшимся античудом, Аввакум бросается к надеждам, уповает на метанойю Царя, на преодоление иерархами странной и необъяснимой комы перед лицом явной ереси западнических новин. Но жуткая догадка проникает в его сознание все яснее и яснее. Реальность из благословенной размытости духовного видения, не различающего физических деталей из-за поглощенности обобщающим синтезом, фокусируется в режущий жгучий ком. Задавленная курочка, дававшая ребятишкам яйца в трудной и голодной ссылке, приходит с того света гранитной плитой. В традиционном мире нет таких курочек. Курочек самих по себе, индивидуализированных, самостийных, в каком-то смысле, аутогенных. (Отсюда буквально — «ни курочка, ништо чюдо»). Аввакумовская курочка — первая. В ее случае впервые смерть становится необратимой. Это важнейший знак наступления Ничто. Заря этого страшного откровения посещает Аввакума в детстве при созерцании «мертвой скотины». — «Аз же, некогда видев у соседа скотину умершу, в той нощи воставше, пред образом плакався довольно о душе своей, поминая смерть, яко и мне умереть; и с тех мест обыкох по вся нощи молитися.» Аввакум со всей грандиозностью истины фиксирует в своем «Житии» катастрофу. И осмысляет ее в терминах Православия. То, что он переживает, принадлежит особому миру, в котором все не так. Уже не так. Это мир антихриста, вселенная конца времен.

Ее онтологический стержень, ее сотериологическая лествица утрачены, отъяты, удалены.

Необратимые ветры Ничто свирепствуют над вчера еще богоизбранной страной, крушат и стригут вчера еще богоносный народ.

Гонения, удары, голод, головокружения, пытки, пожары, гари, четвертования, мутиляции, обрубание языков и конечностей. Моря крови. Дьяволофания охватывает последний островок сакральности — Русь. И на пороге, на критической неравновесной черте, на кромке онтологического обрыва — одинокая фигура протопопа. Он последний человек Святой Руси, сохранивший полноту ее священного сознания, содержание ее спасительной, сладкой плоти. Он последний человек-архетип, последний русский. И в нем, в буйстве и прозрениях его, бурлит и светится Вся Русь, национальный холос, онтологический пульс Веры и Церкви. Но он же и первый человек-неархетип, первый маленький человек, вброшенный в окружение бездн, отвесов утратившего содержание отчуждающегося бытия. Два человека (первый и последний) соответствуют двум стилям в филологии «Жития Аввакума». Классические богословские и житийные топосы — это сакральный пласт, за ним — сонмы безымянных авторов, хронистов, агиографов, писарей. Пронзительный дискриптив курочки и детишек, диалога с Марковной — постсакральное откровение. В нем, как в матрице, читается «Станционный смотритель», «Шинель», «Кроткая», «Бедные люди» — все маленькие бедные люди великой и проникновенной русской литературы, литературы последних бездн.

Аввакум-свидетель

В «Житии Аввакума» зафиксирована смена фундаментальных онтологических состояний, поэтому значение этого памятника трудно переоценить. На границе безвозвратной утраты сакрального и эры катастрофической экзистенциальности сталкиваются между собой два мира, две реальности, два насыщенных невероятным бытийным жаром модуса бытия — национального и универсального. Это момент рождения литературы; быть может, ни в одной культуре не виден он с такой потрясающей наглядностью. Но история русского народа есть зеркало мира, его онтологии, его эсхатологии. Русь не локальный колорит, не этно-географический заповедник — истерическое нагнетание всех главных вопросов бытия, стремительное суммирование бездонных проблем, концентрация ужасающих вопросительных знаков, поставленных на заре Творения и зреющих к разрешению в огнепальном конце времен.

Какова доктринальная подоплека протопопа Аввакума как архетипа, как последнего человека Традиции? Какова его свидетельская, еще нелитературная ипостась?

Аввакум как апокалиптический свидетель воплощает в себе краткий курс православной экклесеологии в ее эсхатологическом аспекте. Модель такова: Церковь Христова, выйдя из катакомб при Константине Великом, устанавливает в подпорченном, пред-окончательном бытии уникальную область Спасения, корабль Веры, новую онтологию «усыновления» отпавшего человечества, дошедшего своими темными путями до нижнего предела истории. Церковь и Империя объединяются на обещанный 1000-летний период в домостроительную литургическую симфонию. Византийский император — «удерживающий», «катехон» — является при этом важнейшей эсхатологической фигурой: пока он есть, «сын погибели не приходит в мир».

Православная Церковь и Православная Империя подчиняют темные силы ада, но враг не дремлет. В IX веке каролингские монархи Запада совершают узурпацию императорского титула, еретически разрушая сотериологию «катехона». Ватикан идет еще дальше и уклоняется от путей спасения в латинскую ересь. В XI веке Запад отпадает окончательно, а в XIII — доказывает свою кощунственную, антихристианскую, еретическую сущность позорным осквернением Константинополя и Храма Святой Софии.

Позже сбываются страшные сроки, и сама Византия — оплот Православия и ось Империи — отступает от своего предназначения, идет на поклон к латинским еретикам. Флорентийская Уния. Порча Византии в духовном смысле тут же отражается на материальном уровне — турки-агаряне разоряют ее. Предательский Запад помогать не собирается. Колоссальная эсхатологическая катастрофа. Конец Традиции в православно-византийском, последнем, истинно христианском смысле. Но тут поднимается Русь, свободная, православная, верная заветам изначальной Церкви, Русь-Церковь, Русь-Империя, Русь-Царство, Русь-«катехон», Святая, Трисвятая Русь, последняя, сакральная точка. К Москве стягивается весь вес христианской сотериологии и эсхатологии, к русскому обряду, к русскому царю, к русскому народу. Московский период — пик сакральной истории. «Время мало», на которое задерживается приход «сына погибели». Но все более тревожно на западных границах Руси. Малороссы и белорусы готовы пойти по темным путям греков, многие склоняются к унии, к латинству. Лучшие умы Руси, — такие, как Захария Копыстенский («Книга о Вере»), — видят в этом угрожающие признаки конца. И тут грянул раскол. Пресловутая справа. Никоновские реформы обряда и богослужебных книг. Все выдержано в новогреческом, малороссийском, почти откровенно униатском духе. Аввакум-богослов, Аввакум-эсхатолог, Аввакум-свидетель грозно утверждает колоссальный духовный сакральный вес того, что кончается, и открывает покров наступающих на Русь бездн. Самые избранные, верные и чистые столкнутся с самыми низкими тупиками кошмара, падения, отступничества.

Отсюда не имеющая аналогов насыщенность богословского дискурса протопопа.

Мы теряем все. Ничто пронзительно косит на Русь ядовитым дыханием. Собака Никон, охмуренный Царь, впавший в помрачение из-за конъюнктурной прагматической политики, посягающий на самое святое. Обалделый клир, оглушенный и нерасторопный, притихший и покорный, как бы разом все забывший, запамятовавший Максима Грека и Стоглав, Грозного и Филофея. Внезапно духовно обмякший, обмороченный, промороженный народ.

На Святую Русь легло ледяным покровом безотзывное, необратимое дыхание сатаны. И закрылись глаза, заснули души, отвердели сердца. Мор духовный, наваждение, тотальная амнезия, безволие, обессиливающий шок.

Еще пылает в душе Аввакума-свидетеля Бытие, еще теплятся угли Святой Родины, такой близкой, знакомой, угадываемой здесь и теперь за первым инеем «сына погибели». Но уже ясно ощущается зима. «Мы, сошедъшеся со отцы, задумалися; видим, яко зима хощет быти; сердце озябло, и ноги задрожали». Зима антихриста. Русь после Руси. Церковь после Церкви. В «Житии протопопа Аввакума» богословский эсхатологический дискурс становится тем отчетливее, тем более выпуклым, чем острее граничит он с собственно литературой. Литература — явление зимнее. Это атрибут утвердившегося антихриста. Протопоп с ужасом чувствует ее приближение.

Язык Епифания

Огромную роль в структурной лингвистике (шире — в современной филологии) играет предложенное Ф.Соссюром разделение основного предмета изучения на собственно «язык» (la langue) и «речь» (la parole или le discours). «Язык» представляет собой потенциальное поле филологических возможностей, на базе которого формируются конкретные высказывания. «Язык» — структурированный синхронный резервуар, предопределяющий рамки возможных дискурсов. Структуралисты «языку» уделяли особое, повышенное внимание, так как обнаружили, что именно на этом «фоновом» уровне концентрируются смысловые императивы, в огромной мере предопределяющие содержание «речи». Иными словами, то, что говорится на данном языке, в огромной, почти решающей степени зависит от того, каков этот язык сам по себе.

Переход от сакрального общества к обществу постсакральному, профаническому, является катастрофическим изменением этой предопределяющей стихии «языка». Профанизм не просто одно из возможных высказываний, это — язык, язык зимы и полуночи, резко, бритвенно контрастирующий с летним, полуденным языком Традиции.

Поэтому сюжеты отрубания языка (священника Лазаря, Феодора, дьякона Епифания) играют столь важную роль в повествовании «Жития». Никоновские реформы стремятся отсечь «язык» Традиции, святорусский язык, предопределяющий смысловую структуру высказываний. Но Аввакум-свидетель сообщает, что вырезание языка страстотерпцам-староверам не лишает их речи. Вырастает новый язык; с плотской телесной наглядностью, высшим доказательством неизменности, сверхвременного присутствия Традиции появляется он снова во ртах мучеников истинной Веры. Эти чудесные языки казнимых старообрядцев есть единый язык, противоположный тому, что назовут потом «языком литературным». Не «речи», не «высказывания» сталкиваются между собой в фундаментальной для русской истории парадигме раскола — бьются языки, литературный и свидетельский, осененные двумя противоположными духами: духом полноты и духом отсутствия, духом наличия и духом сосущей, зияющей пустоты.

Нетленный характер подлинно сакрального языка проявляет себя в жестоком мучительстве и в последующем за ним чуде восстановления, реинтеграции. В последний час, в сладко чаемый миг Пришествия, все, все будет восстановлено. Помните, каков был язык Спасителя, явившегося к Иоанну Богослову, чтобы возвестить «Апокалипсис»?

Аввакум против Пушкина

Все понимают, какую роль в русской словесности играет Александр Сергеевич Пушкин. Романтическая легкость, наивный психологизм, дерзкий мегаломанический эгоизм этого, бесспорно, одареннейшего человека гипнотизирует не только убежденных прогрессистов, но и многих консерваторов.Существует даже тенденция рассматривать неглубокие, легковесные псевдохристианские разглагольствования Пушкина (особенно в переписке со священниками) как доказательство его «традиционализма». Светский скептик, богохульник, масон и индивидуалист подчас выдается чуть ли не за пророка-мудреца. Ладно еще, когда «пушкиниана» становится объектом исследования полисектантских искателей и гностиков Серебряного Века. Но умиленные вздохи «Ах, Пушкин!» сплошь и рядом встречаешь среди самой консервативной, ностальгико-монархической публики. Да и сам новообрядческий клир едва ли способен посягнуть на устоявшийся миф, не вдаваясь в его генеалогию, не решаясь вынести свое суждение, к примеру, о «Гаврилиаде» шаловливого африканского кудрявца.

Но если всерьез посмотреть на то, что Пушкин написал, мы не увидим там вообще ни одной темы, сопряженной с Традицией или ее языком. Обаятельная светская подделка под фольклор, зачаточный экзистенциализм, крайне остроумное копирование европейских романтиков. Если и есть в этом архетипические мотивы, то они либо связаны с инерциально задействованными сюжетами народных сказок и легенд, либо с элементами масонского символизма. Язык Пушкина является современным языком, тем, что, по задумке палачей-реформаторов XVII века, должно было заменить собой отрубленные языки старообрядческих исповедников. Это литература без свидетельствования, Россия без Руси. Причем реальный трагизм, расколотость души, страстное ожидание очистительного пламени, что составляет нерв «Жития Аввакума», испарено, забыто, «преодолено». Более ста лет новообрядчества не прошли даром. С ядовитым богохульником, ничтоже сумняшеся, переписывается, обменивается плоскими моралистическими сентенциями никонианский иерарх.

Именно это — литературу — предвидел, прозревал, предчувствовал скорбный гений Аввакума.

Здесь нет личной вины литератора, и едва ли все можно свести к проблеме морали и ответственности.

Язык диктует, предопределяет высказывание. Пушкин не творец языка, он жертва эсхатологической метаморфозы языка, он инструмент повествования постсакрального языка о себе самом. На этом строится его культ в десакрализированной России, частью которой является и постсакральная новообрядческая религиозность. Но это вопрос отдельный и сопряженный с ересеологией.

Умный волк

Фридрих Ницше, трагичнейший из современных мыслителей, назвал одну из своих работ «Мы, филологи». Невозможно мыслить, философствовать и при этом не мыслить и не философствовать о языке. Невозможно корректно высказывать что бы то ни было, формулировать какую бы то ни было идею или соображение до тех пор, пока серьезному и неторопливому исследованию не подвергнется сфера языка, сфера фоновых, закадровых парадигм, где обитают смыслы и связи, где плетутся первозавязи речи, еще не отделившейся от живой матрицы. Любое наше историческое, мировоззренческое, культурологическое или искусствоведческое замечание или мнение — от самых незначительных до самых обобщающих — нуждается в огромной предварительной работе по выяснению подразумеваемой подоплеки, по выявлению той невидимой базы, не выступающей открыто, но постоянно наличествующей и часто — втайне от нас самих — посещаемой в глубинных пластах сознания, в соответствии с которой мы думаем, говорим и пишем именно это, а не нечто иное.

Пока мы не схватим субтильного, постоянно ускользающего детерминизма языка, возможности нашего познания будут прочно блокированы. Читая или высказывая, обдумывая или оспаривая, мы почти всегда совершаем механические, никак не затрагивающие нашу суть действия, полностью предопределенные устройством культурно-интерпретационного аппарата. Мы духовно живем под бременем глубокого гипноза, въевшейся в нашу сердцевину суггестии, невидимого внушения, и смиряясь с этим, отказываясь травматически проламываться в опасные миры, где зарождаются идеи, слова и знаки, мы отказываемся от высшего нашего предназначения, от сиятельной свободы нашего двуногого рода. Если мы не филологи, тогда мы вообще никто. Пара понятий — «сакральное» и «несакральное» (современное) — является не речевой, но языковой. Эти категории предопределяют то, на каком языке, в какой системе координат мы собираемся говорить, думать, беседовать. Точку зрения «несакрального» на «сакральное» мы прекрасно знаем. Это легко вычленимая реакция тины, покрывающей дно сознания наших современников. «Сакральное» — это «преодоленное», «старое», «невнятное», «предшествующее», «предварительное», «незаконченное». Оттенок взгляда профанического на сакральное может меняться от умеренной симпатии или любознательного интереса (консерватизм) до ярости и презрительной неприязни (прогрессизм). Но все объединяется полным непониманием смысловых и языковых основ. Эта позиция — общее место, и если мы сможем опознать то, что нам кажется само собой разумеющимся как нечто искусственно запрограммированное, мы уже очень далеко продвинемся по пути познания.

Точка зрения «сакрального» на «несакральное» — это апокалиптическое свидетельство. Самый ясный и убедительный, законченный и выразительный пример этого — «Житие протопопа Аввакума». В отвлеченно-философских терминах аналогичную грандиозную картину отразил Рене Генон в книгах «Кризис современного мира» и «Царство Количества и знаки времени». На чашах весов два мира, два народа, два государства, две страны, две стороны света, две Церкви, два языка.

Огненный поцелуй гарей, вырванный язык старообрядческих страдальцев, отрубленная кисть, застывшая в двуперстном знамении, молниевидное и кровоточивое свидетельствование Аввакума — наша культура, наша лингвистика, наш лагерь смыслов. Маленький человек — факт. Наш общий факт. Но это не триумф развития и не вершина справедливости. Мучительное, невыносимое изгнание, пытка, наказание, расплата за что-то совершенное или несовершенное. Маленький человек есть казнь Великого Человека. И лишь неизмеримым страданием способен оплатить он невыносимую предоставленность самому себе. В желтых комнатах, избах, скитах, в перекошенных путях, залитых ворчливой грязью, заворожена Русь непонятой, нерасшифрованной проповедью Аввакума.

Никакого прямого вывода из нее сделать невозможно. Это не триумфальная, жизнеутверждающая программа. Это поражение в самое наше сердце невыразимой, идущей от каких-то далеких, запрятанных, невероятно печальных бездн Бытия, неформулируемой тоской. Русской тоской, от которой вызревают в зачарованном народе Кирилловы и Шатовы, Настасьи Филипповны и Мышкины, Карамазовы и Незвановы, все как один родом из Раскола, Раскольниковы — все неудачные, обреченные, заколдованно не прямые, будто осененные ледяной порчей, которую безуспешно силятся избыть, скинуть, снять, развеять.

Но таковы законы зимы.

Сердце зябнет…

Ноги дрожат…

«Умный волк» — темный умелец антихрист — рыщет на отсырелых, просевших просторах завороженной Родины.



Оглавление "Русская Вещь"
Новая книга
Валерий Коровин - Третья мировая сетевая война

События
Все книги можно приобрести в интернет-магазине evrazia-books.ru или в офисе МЕД +7(495)926-68-11


Александр Дугин "Путин против Путина", Яуза, 2012


Леонид Савин "Сетецентричная и сетевая война." МЕД, 2011

Мартин Хайдеггер
Александр Дугин. "Мартин Хайдеггер: философия другого Начала", Академический проект, Москва, 2010

Русское время
Русское время. Журнал консервативной мысли, №2, 2010

Португальская служанка
Жан Парвулеско "Португальская служанка", Амфора, 2009

Против либерализма
Ален де Бенуа "Против либерализма. К четвертой политической теории", Амфора, 2009

Сетевые войны
Сетевые войны. Угроза нового поколения, Евразийское движение, 2009

Александр Дугин - Четвёртая политическая теория
Александр Дугин. "Четвёртая политическая теория", Амфора, 2009

Русское время - Журнал консервативной мысли
Вышел первый номер журнала консервативной мысли <Русское Время>

Александр Дугин - Радикальный субъект и его дубль
Александр Дугин. "Радикальный субъект и его дубль". Евразийское движение, 2009

Архив

Прочти по теме

Иудаизм
[ Иудаизм ]

·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы (Окончание) | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы (Продолжение) | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Две большие разницы | Каббала в широком смысле слова - эзотеризм Запада, Каббала в узком смысле слова - иудаистский эзотеризм | 25.07.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот (окончание) | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот (продолжение) | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Эзотеризм наоборот | Метафизика нации в Каббале | 10.06.2009
·Иудаизм | Сергей Панкин | Другие | Индоевропейское и иудаистское понимание сакрального | 06.04.2009
·Иудаизм | Зеэв-Хаим Лифшиц | Иудейские законы и современность | Баланс традиции и модерна в отдельно взятой личности | 10.07.2007
·Иудаизм | Кризис религиозного сионизма | ''Государство Израиль - локомотив Избав
Тексты offline
Читайте в журнале "Крестьянка" №9 за сентябрь 2008 года

  • Александр Дугин: "Деконструкция Владислава Суркова"
  • Весь архив

    Темы
    · Все категории
    · Культура
    · Политология
    · Традиция
    · Философия
    · Экономика
    Evrazia.org


    Евразийская музыка

    Послушать

    рекламное

    Прочие ссылки
    Архив
    27 ноября 2010, 12:58
    Литература | Наталья Макеева | Художественный текст перешел из соучастия в десакрализации к ресакрализации, а размывающий крайности постмодерн следует использовать во благо, а не отвергать как зло | 27.11.2010
    1 ноября 2010, 20:31
    Литература | Возвращение домой | Некролог: памяти Евгения Головина | 01.11.2010
    3 декабря 2009, 00:01
    Литература | Камиль Тангалычев | Восход луны над бездной | Дьявол не знал, что книги можно писать только для Бога, а книги дьявола Богу не нужны | 03.12.2009
    23 сентября 2009, 12:04
    Литература | Наталья Макеева | Потусторонняя жизнерадостность | Творчество не имеет никакого отношения к повседневной жизни – оно просто ее часть | 23.09.2009
    2 сентября 2009, 13:36
    Литература | Александр Мартыненко | Ягоды репейника | Феномен интеллектуальной евразийской культуры | 11.09.2009
    Литература | Юрий Мамлеев | Путешественница в незнаемое | Когда рацио в полном замешательстве | 19.07.2009
    Литература | Дмитрий Силкан | "Сияющий бес" среди староверов, символистов и консерваторов | Прозаик Юрий Мамлеев представил свою лучшую ученицу из колонок | 21.06.2009
    4 апреля 2008, 15:30
    Литература |
    29 августа 2007, 20:04
    Литература | ''Завтра'' | ''Постмодернизм – это отказ от ссылок на будущее'' | Очень много имён в короткой беседе | 29.08.2007
    24 мая 2007, 22:30
    Литература | Владимир Дмитренко | Маньеризм по-советски | Французский символизм из метафизической коммуналки на Южинском | 24.05.2007
    ВЕСЬ АРХИВ